В суровых стенах Схола Прогенум, где из сирот куют бездушные орудия веры, рождается связь, которой не должно существовать. Это история о двух сестрах — сдержанной Инвенте и эмоциональной Аддикте. В мире, где единственным законным чувством является ненависть к врагу, они выбирают любовь друг к другу.

Цикл повествует о том, как старшая сестра становится щитом и матерью не только для своей младшей сестры, но и для целого отряда «розочек», превращая фанатичную преданность в глубокую родственную привязанность. Однако в Империуме Человечества за человечность приходится платить кровью.

Глава 1: Отзвуки колыбельной

Схола Прогенум пахла холодным камнем, антисептиком и страхом. В огромном дортуаре, где рядами стояли узкие железные койки, ночь никогда не была полностью тихой. Сквозь тяжелый сопение десятков сирот всегда прорывались приглушенные всхлипы. Здесь плакали все, но только пока никто не видит.

Тень в темноте

Аддикта была совсем маленькой — её только перевели из подготовительного корпуса. В тот день на занятиях по фехтованию инструктор был особенно суров: её ладони были стерты в кровь о грубую рукоять тренировочного меча, а на плече наливался огромный синяк.

Она лежала, уткнувшись лицом в жесткую подушку, стараясь заглушить рыдания, чтобы не привлечь внимание серво-черепа, патрулирующего коридор.

Тихий скрип половицы заставил её вздрогнуть. Но это был не надзиратель. Над кроватью склонилась высокая фигура Инвенты. Она была на три года старше, её движения уже обрели ту уверенную дисциплину, которой требовали наставники, но глаза… в них светилось что-то, чего не было в уставе.

Забытые слова

Инвента присела на край койки. Она не сказала «будь сильной» или «Император требует стойкости». Она просто осторожно протянула руку и начала гладить Аддикту по голове, перебирая спутанные волосы.

— Ш-ш-ш… Маленькая Аддикта, — прошептала она. — Спи. Боль уйдёт с рассветом.

Инвента закрыла глаза и запела. Это была не боевая литания и не гимн во славу Трона. Это была мелодия из той жизни, которой у них больше не было. Перед мысленным взором Инвенты всегда стоял один и тот же образ: женщина в светлых одеждах, чьё лицо уже давно стерлось из памяти, превратившись в сияющий туман. Остался только голос и слова.

Склони голову,
И я спою тебе колыбельную,
Как во те времена,
Когда пели «люли-люли».
Я спою, чтобы ты уснул,
Я спою тебе про завтрашний день,
Благословлю тебя с любовью
На твоём пути.

Пусть тебя сопровождает попутный ветер
К далёким полям удачи,
Бриллианты и жемчуга будут
В твоём венце и у твоих ног.
И пусть тебе никогда не придётся
Бороться с несчастьем,
И пусть доброта встречается
Повсюду на твоём пути.

Пусть всегда рядом будут ангелы,
Чтобы присмотреть за тобой,
Следить за каждым шагом на твоём пути,
Оградить и уберечь тебя
От всех бед,
Люли-люли-люли.

Пусть ты будешь приносить только любовь
И счастье,
Будешь взаимно любим
До конца своих дней.
А теперь погружайся в сон,
Я не собираюсь тебя удерживать,
Я просто посижу рядом недолго
И спою: люли-люли!

Пусть всегда рядом будут ангелы,
Чтобы присмотреть за тобой,
Следить за каждым шагом на твоём пути,
Оградить и уберечь тебя
От всех бед,
Люли-люли-люли.
Люли-люли-люли…

(Перевод песни Sleepsong-Secret Garden)

Слова были странными, не похожими на суровый Высокий Готик. Они напоминали молитву, но очень личную. Инвента замечала, что благодаря этой памяти ей удивительно легко давались церковные литании — она просто ложила их на ту же внутреннюю музыку, и её голос звучал так чисто, что даже аббаты заслушивались.

Узы

Аддикта постепенно затихла. Ритмичное поглаживание по голове и тихий, вибрирующий голос сестры подействовали лучше любого обезболивающего. Она потянулась к руке Инвенты и крепко вцепилась в её ладонь своими маленькими, израненными пальцами.

В ту ночь в этом холодном зале, среди сотен других сирот, они были не просто кадетами номерными знаками. Они были семьёй.

— Ты не уйдешь? — сонно пробормотала Аддикта.

— Я всегда буду рядом, — ответила Инвента, поправляя на ней одеяло. — Пока я жива, ты не будешь одна. Это мой обет.

Инвента смотрела в темноту дортуара, слушая, как успокаивается дыхание младшей. Она знала, что завтра будут новые тренировки, новые наказания и новые раны. Но она также знала, что теперь у неё есть смысл быть самой сильной в группе. Она должна стать щитом для этой маленькой девочки, которая так отчаянно нуждалась в тепле.

Так, под сводами готического собора, среди суровых законов Империума, родилась легенда о двух сестрах, чья любовь стала их главной силой.

Глава 2: Омовение и вера

Душевые Схолы Прогенум были такими же суровыми, как и всё остальное: голые бетонные стены, покрытые тонким налетом конденсата, и ряды кранов, из которых била ледяная, пахнущая ржавчиной вода. После многочасовой тренировки на плацу, где кадеты отрабатывали падения и рукопашный бой, это место было наполнено тихим стоном и шипением воды.

Холодная вода и жгучая боль

Аддикта стояла под струей, пытаясь смыть пыль с разбитых локтей. Когда ледяная вода коснулась открытых ссадин, она не выдержала и вскрикнула, отшатнувшись. Боль была резкой, выбивающей воздух из легких.

Инвента, которая уже закончила омовение, тут же оказалась рядом. Она не медлила. Подойдя к младшей сестре, она мягко, но уверенно направила её обратно под воду.

— Не бойся холода, Аддикта. Он усмиряет жар в ранах, — тихо произнесла Инвента.

Она взяла грубую губку и, смачивая её, начала осторожно очищать кожу сестры. Её движения были невероятно бережными — так касаются святыни. Она омывала раны Аддикты, игнорируя собственную усталость, пока младшая не перестала дрожать.

Забота, ставшая примером

Инвента подняла взгляд и увидела остальных девочек. Они стояли поодаль, такие же израненные, напуганные, с застывшими гримасами боли на лицах. Некоторые из них были совсем юными. Инвента видела в их глазах то же отчаяние, которое видела в Аддикте.

Молча, не дожидаясь просьб, Инвента перешла к следующей девочке, чья спина была покрыта багровыми кровоподтеками от ударов учебным шестом. Она помогла ей смыть грязь, затем следующей. В душевой воцарилась странная, почти храмовая тишина. Девочки, обычно сторонившиеся друг друга в борьбе за выживание, теперь завороженно наблюдали за Инвентой. Они принимали её помощь с безмолвной благодарностью, и в их глазах зажигалось новое чувство — доверие.

Обработка ран и чудо веры

Позже, в полумраке раздевалки, Инвента достала скудную аптечку. Она усадила Аддикту перед собой и начала накладывать мазь на её израненную кожу.

— Сестра, — прошептала Аддикта, прикрыв глаза. — Когда ты помогаешь нам… когда ты рядом, боль как будто утихает быстрее. Словно твои руки забирают её себе.

Инвента на мгновение замерла. Она посмотрела на свои ладони, а затем перевела взгляд на окруживших её девочек. Они смотрели на неё как на проводника чего-то высшего.

— Это не моя заслуга, — голос Инвенты звучал спокойно и мелодично, разносясь по комнате, как тихий колокол. Она ласково погладила Аддикту по голове. — Это чудо Бога-Императора. Он дает нам силы терпеть через любовь к ближнему.

Она обвела взглядом остальных кадетов, которые ловили каждое её слово.

— Учите литании, сестры. Пойте их не просто губами, а сердцем. Когда вы поете, вы не чувствуете плоти, вы чувствуете Его свет. Молитва — это лучшая броня.

Девочки начали синхронно кивать. В их взглядах, еще недавно полных детских слез, начали зарождаться первые искры фанатичной преданности. Они еще не знали, что в будущем станут Орденом Кровавой Розы, но уже сейчас, под влиянием Инвенты, в них прорастала готовность страдать и побеждать ради друг друга и Его воли.

Инвента же в этот момент окончательно приняла свою роль старшей заботливой сестры. Она поняла: чтобы они выстояли в пламени войны, она сама должна стать сильнее — чтобы быть их защитой, и утешением.

Глава 3: Испытание яростью

Плац Схолы еще не остыл от поступи сотен сапог. Группа Инвенты показала невероятные результаты: их слаженность граничила с телепатией. Как только прозвучала команда «вольно», Аддикта, сияя от пота и триумфа, бросилась к старшей сестре.

— Инвента! Ты видела? Я поразила все мишени! — она крепко обняла Инвенту.

Инвента мягко положила ладонь ей на затылок, позволяя этой короткой вспышке радости существовать. — Ты молодец, Аддикта. Твой глаз стал вернее, а сердце — спокойнее, — тихо произнесла она.

— Я так люблю тебя! — громко, на весь плац, воскликнула младшая.

Тут же их окружили другие девочки. Они наперебой рассказывали о своих успехах, толпясь вокруг Инвенты, словно ища тепла у костра. Инвента находила доброе слово для каждой, её голос, обычно холодный на плацу, сейчас звучал с материнской мягкостью. Девочки буквально лучились счастьем, почти прижимаясь к своей названой наставнице.

Тень дисциплины

Радость прервал звук тяжелых шагов по металлу. Магистрдисциплины в черной рясе и двое серво-черепов, записывающих каждое движение, замерли в десяти шагах.

— Прогена Инвента. Прогена Аддикта. И остальные. За мной. В кельи дознания. Порознь.

Допрос Инвенты: Холодная сталь

В тесной комнате, освещенной лишь одной тусклой лампой, дознаватель склонился над Инвентой. — Твои подопечные проявляют к тебе привязанность, граничащую с идолопоклонством, — голос его был сух. — Ты подменяешь лик Императора своим лицом в их неокрепших душах. Это семя гордыни, Инвента.

Инвента даже не моргнула. Её взгляд был прямым и обезоруживающим. — Мы — орудия Его воли, — чеканила она. — Орудие должно быть целым. Если одно звено цепи держит другое, чтобы цепь не порвалась под ударом врага — это не гордыня. Это верность замыслу Кузнеца. Я люблю сестер, чтобы мы стали идеальным монолитом в Его руках.

Она сделала паузу, и её голос стал опасно спокойным: — Вы сомневаетесь в том, что Он объединил нас ради Своей славы? Вы ищете изъян там, где горит огонь преданности? Похоже, дознаватель, вы сами поддались сомнению, раз видите ересь в безупречном служении. Молитесь, чтобы ваше подозрение не стало оскорблением Его замысла.

Дознаватель отпрянул. Она не оправдывалась — она проповедовала, используя саму догму как карающий меч.

Допрос Аддикты: Пылающий огонь

В соседней келье Аддикту буквально трясло от священного гнева. На вопрос «Готова ли ты предать Инвенту ради Императора?» она подалась вперед, и её слова зазвучали как неистовая литания.

— Вы спрашиваете о невозможном! — её голос вибрировал от страсти. — Бог-Император явил мне Свой лик через милосердие Инвенты! Любить её — значит любить Его творение и Его волю! Я защищу её ценой своей жизни, чтобы мы обе, как единая сталь, исполнили Его священный долг!

Она почти кричала, но это был крик фанатика у костра еретика: — Сомневаться в нашей связи — значит сомневаться в Его даре! Вы пытаетесь разделить то, что Он спаял в горниле испытаний! Будь у меня меч, я бы доказала свою верность делом, ибо ваши вопросы оскорбляют саму суть Сестринства! Мы — Его карающая длань, и горе тем, кто пытается ослабить наш хват!

Другие девочки отвечали так же — с тем же пугающим, праведным неистовством. Они не видели разницы между любовью к Инвенте и служением Золотому Трону.

Итог

Магистры дисциплины собрались в коридоре.

— Это не заговор, — произнес один, изучая записи серво-черепов. — Мы хотели сломить их, но наткнулись на монолит. Их любовь друг к другу — это не слабость, это их способ поклонения. Они любят Инвенту, потому что видят в ней идеал Его слуги.

— Это опасно?

— Это эффективно. Если эта «сестринская привязанность» делает их такими фанатичными, мы не будем её искоренять. Империуму нужны воины, которые не знают страха, потому что знают, ради кого умирают.

Девочек отпустили. Выйдя из подземелий, они снова обступили Инвенту, делясь своей яростью и радостью. Теперь их связь была официально признана священной, хотя Магистры всё еще провожали их настороженными взглядами.

Глава 4: Розы в крови

Годы суровых молитв и изнурительных тренировок подошли к концу. Настал день распределения. Инвента, чей дух был подобен незыблемой скале, была облечена в черную силовую броню Ордена Нашей Леди-Мученицы. Её спокойствие и готовность к самопожертвованию сделали её идеальным воплощением стойкости.

Аддикта же и остальные девочки, чьи сердца пылали неистовым огнем, надели алые доспехи Ордена Кровавой Розы. Их страсть требовала выхода в ближнем бою, там, где вера превращается в чистую ярость.

Разные пути — одно сердце

Ордена выполняли разные задачи.

• Инвента и её сестры из «Леди-Мученицы» часто отправлялись на дальние рубежи, противостоять технологичным ксеносам, удерживая позиции там, где любой другой бы дрогнул.
• Аддикта и её «розочки» стали карающим мечом внутри систем Империума. Они выжигали еретические культы, врываясь в ряды предателей со святым неистовством. Их цепные мечи не знали покоя, орошая алые доспехи еще более густой кровью врагов.

Но их общим домом оставался монастырь-крепость, где их пути неизменно сходились.

Ритуал возвращения

Каждый раз, когда десантный корабль «Громовой болт» опускался на аппарель монастыря, сестры из Ордена Кровавой Розы не спешили в арсенал или лазарет. Тяжело дыша, покрытые копотью, гарью и кровью врагов, они почти бегом направлялись к внутренним садам, где Инвента обычно проводила время в медитации или чистке своего болтера.

Аддикта всегда была первой. С дикой, торжествующей улыбкой на лице, забрызганном кровью еретиков, она подбегала к старшей сестре. — Сестра Инвента! Мы выжгли гнездо предателей в нижнем улье! Ни один не ушел от Его правосудия! — Аддикта сияла, её глаза горели тем самым огнем, который когда-то испугал дознавателей Схолы.

Вслед за ней подходили остальные девочки. Они стояли перед Инвентой, словно малые дети, ожидающие высшей награды. И Инвента никогда не разочаровывала их.

Благословение старшей

Инвента медленно вставала, откладывая оружие. Она смотрела на них — на своих «розочек» — не как на суровых воинов, а как на своих младших сестер, за которых она всё еще несла ответственность перед Богом-Императором.

— Вы славно потрудились, — её голос, низкий и мелодичный, окутывал их, как теплый плащ после долгой зимы.

Она подходила к каждой, не страшась испачкать свои руки в крови на их лицах. Инвента мягко клала ладонь на голову Аддикты, а затем и другим девочкам, слегка ероша их коротко стриженные волосы или просто ласково оглаживая по затылку.

— Молодцы, мои розочки. Ваше рвение озаряет эту тьму. Старайтесь еще усерднее, ведь Его взор всегда на вас. Каждая капля крови, пролитая вами за Него — это драгоценность.

От этого простого жеста — прикосновения теплой руки старшей сестры — усталость мгновенно улетучивалась. Для Аддикты и девочек эта похвала была слаще любого ордена или повышения в звании. Они чувствовали себя любимыми, нужными и защищенными даже в этом бесконечном кошмаре войны.

«Когда ты гладишь меня, сестра, я чувствую, что Император улыбается нам», — шептала Аддикта, прикрывая глаза от блаженства.

С этой связью им не была страшна смерть. Они знали: если они падут в бою, Инвента будет той, кто воспоет их имена в литаниях, а если выживут — она будет ждать их здесь, чтобы снова согреть своим теплом. Их сестринские узы стали легендой в монастыре — примером того, как личная преданность может породить самую несокрушимую веру.

Глава 5: Милосердие среди пепла

Мир-кузница окутался едким дымом. Ксеносы — хищные, многорукие твари — были отброшены, но цена победы была высока. Сестры Ордена Нашей Леди-Мученицы прочесывали руины жилого сектора. Среди искореженного металла и застывших потоков прометия выживших почти не осталось.

Костер очищения

На центральной площади, перед разрушенным ликом святого, Сестры уже возводили импровизированную платформу для сожжения. Десяток испуганных детей — от совсем крох до подростков — сбились в кучу. Их одежда была в пыли, а на телах виднелись странные символы, нанесенные ксеносами во время захвата.

Сестра-дознаватель уже подняла тяжелый огнемет, читая литанию очищения.

— Они были осквернены прикосновением чужих, — сурово произнесла она, направляя сопло на сжавшихся детей. — Их души в опасности, а плоть — носитель скверны. Только пламя очистит их для Императора.

Голос из тишины

— СТОЙ! — Глас Инвенты, усиленный воксами шлема, прозвучал как гром среди ясного неба.

Она вышла из тени руин, её черная броня была покрыта ихором ксеносов и серой пылью. В памяти Инвенты в этот момент всплыли не уставы, а те самые ночи в Схоле, когда она пела колыбельную Аддикте, заслоняя её от темноты.

Она подошла к костру, положив руку на дуло огнемета сестры, опуская его к земле.

— Что ты делаешь, сестра Инвента? — в голосе дознавателя послышалось недоумение. — Ты сама видела их ритуалы. Эти дети — потенциальная зараза. — Император — это не только гнев, но и высшее Милосердие, — спокойно, но твердо ответила Инвента. Она сняла шлем, и её лицо, строгое и прекрасное, предстало перед напуганными сиротами. — Убить их сейчас — значит признать победу ксеносов над их душами. Но дать им шанс служить, очиститься через труд и веру — это значит вырвать победу из лап врага.

Инвента посмотрела на детей. — Они не еретики. Они — жертвы, ждущие спасения. Мы заберем их в Схолу. Из этой боли вырастут новые защитники человечества. Разве не так начинался наш путь?

Тепло сквозь керамит

Сестры замолчали. Авторитет Инвенты был неоспорим — её стойкость была известна всему Ордену. Огнемет был опущен.

В тишине, наступившей после боя, одна девочка — самая младшая, с огромными глазами, полными слез — сделала робкий шаг вперед. Она не понимала теологических споров, но она видела взгляд Инвенты. Тот самый взгляд, который когда-то спас Аддикту.

Девочка подбежала и крепко обхватила закованную в керамит ногу Инвенты. Маленькие ручки прижались к холодному металлу доспеха.

— Спасибо… спасибо, сестра Инвента, — прошептала малышка.

Инвента замерла. Физически она не чувствовала тепла сквозь толстые слои брони и сервоприводов. Но где-то глубоко внутри, в самой душе, расцвело забытое чувство — тихая, светлая радость. Она поняла, что её борьба — это не только уничтожение врагов, но и сохранение вот таких мгновений.

Она медленно опустилась на одно колено, чтобы быть вровень с ребенком, и, как когда-то своим «розочкам», мягко положила руку на голову девочки.

— Больше не бойся, дитя, — прошептала Инвента. — Теперь ты под защитой Его воли. И под моей.

В этот день Инвента спасла не просто жизни, она спасла будущее. И где-то в глубине её сердца зазвучала та самая забытая колыбельная, становясь еще громче.

Глава 6: Убежище на окраине

Экклезиархальный фьеф на этой планете был суровым краем: бескрайние поля веры, возделанные каторжниками, и редкие поселения, живущие по звону колокола. На самом краю, где начинались дикие леса, стоял небольшой каменный дом. Здесь жила вдова по имени Цецера — женщина, чьё лицо было изрезано морщинами, как старая карта, а сердце оставалось полным тихой, смиренной любви к Императору.

Последнее прощание

Инвента привела детей в сумерках. Вдова встретила их на пороге, молча кивнув сестре в черной броне. Она знала, что за детей ведет Инвента, и знала, что задавать вопросы — значит подвергать всех опасности.

Когда пришло время уходить, та самая смелая девочка, которую звали Луцилла, внезапно бросилась к Инвенте. Она обхватила её за шею своими худенькими ручонками, прижимаясь мокрой от слез щекой к холодному нагруднику доспеха.

— Не бросай нас, сестра Инвента! — всхлипнула Луцилла. — Здесь темно и страшно… останься с нами.

Инвента замерла. Внутри неё, под слоями закаленной веры и воинской дисциплины, что-то болезненно сжалось. Щемило так сильно, что на мгновение перехватило дыхание. Ей хотелось снять доспех, сесть у камина и петь им ту самую колыбельную до самого утра. Но она знала: её присутствие здесь — это маяк для инквизиторов. Если она останется, за ней придут те, кто не знает милосердия.

— Я буду приходить навещать вас, обещаю, — голос Инвенты звучал необычайно звонко и тепло, перекрывая шум ветра. Она нежно погладила Лию по голове, глядя ей прямо в глаза. — Теперь вы — мои подопечные. Цецерал позаботится о вас, а я буду вашим щитом издалека.

Девочка чуть улыбнулась, веря каждому слову своей спасительницы, и еще раз крепко сжала объятия, прежде чем отпустить. Инвента развернулась и зашагала прочь, чувствуя, как каждый шаг дается ей с трудом, словно ноги налились свинцом.

Хитрость во благо

Вернувшись в монастырь-крепость Ордена Нашей Леди-Мученицы, Инвента действовала решительно и мудро. Она знала, что просто скрыть детей не получится — записи Схолы и отчеты о битвах неумолимы.

Она предстала перед Канониссой и подала прошение.

— Сестра-Канонисса, я беру на себя Личное искупительное поручение, — твердо произнесла Инвента. — На окраине фьефа обнаружена группа душ, тронутых тенью ксеносов. Я объявляю их своим «духовным бременем». Я лично буду курировать их очищение через тяжелый труд и молитву на удаленном аванпосте. Это мой обет перед Императором — вернуть их свету или лично предать огню, если скверна проявится.

Канонисса долго смотрела на свою лучшую сестру. В мире Сороритас такие обеты уважались — это был путь самоотречения. — Да будет так, Инвента. Они — твоя ответственность. Но помни: если они падут, эта тень падет и на тебя.

Инвента поклонилась. Она добилась своего. Теперь официально эти дети считались подопытными в процессе «духовного очищения», и никто не смел тронуть их без её ведома. Для монастыря это было суровое испытание веры, а для Инвенты — способ дать детям шанс на жизнь, сохранив их маленькое тепло в этом холодном космосе.

Глава 7: Под кровом тишины

На поле боя Инвента стала подобна живому воплощению гнева Императора. Её движения были выверены до миллиметра, её болтер не знал осечек. Но теперь за каждым выстрелом стояла новая цель: она сражалась не просто за человечество, она сражалась за время. Каждая секунда, отвоеванная у врага, была секундой, которую она могла провести в том маленьком доме на окраине.

Объятия металла

Первое время она приходила в полном облачении. Тяжелые сапоги грохотали по деревянному полу, а доспех пах озоном и жженой кровью ксеносов. Дети облепляли её, как маленькие воробьи — большую черную скалу.

— Инвента! Смотри, что мы собрали в лесу! — кричали они, показывая ей коренья или красивые камни. Они пытались обнять её, но их руки натыкались на холодный, бездушный керамит. Луцилла прижималась щекой к нагруднику, слыша лишь гул реактора ранца, а не биение сердца. Инвента видела их старания и чувствовала, как внутри неё растет глухая стена — броня защищала её в бою, но здесь она была тюрьмой.

Тепло живой кожи

В один из дней, когда тишина на фронте затянулась, Инвента пришла иначе. Она зашла в дом, и, пока дети замерли в ожидании, начала отстегивать элементы брони. Цецера помогла ей, и вскоре на пол легли тяжелые наплечники и перчатки. Инвента переоделась в простое, домотканое платье, которое дала ей вдова.

Без доспехов она казалась меньше, но в её глазах было столько света, что дети ахнули. — Луцилла, иди сюда, — позвала она. Девочка подбежала и впервые обняла не металл, а мягкую ткань и живое, сильное тело. Инвента закрыла глаза, вдыхая запах сена и чистого детского пота. Это было так просто, но так невероятно.

Вечером, сидя у камина, дети окружили её. — Расскажи сказку! — попросила Луцилла, забираясь к ней на колени. И Инвента рассказывала. Она превращала свои страшные битвы в легенды: ксеносы в её историях были тенями, которые боялись света, а Император — великим пастухом, оберегающим своих овец.

Смотря на них, Инвента вспоминала Аддикту. Но была разница. Аддикта выросла в крови и железе, а эти дети… они смеялись по-настоящему. Она дала им ту жизнь, которой была лишена сама.

Мама Инвента

Однажды небо затянуло тучами, и дети долго не хотели отпускать её. — Останься с нами на ночь, — попросил один из мальчишек, самый младший. Инвента не смогла отказать. Они легли на большой общей постели на чердаке. В доме было тепло, пахло сушеными травами.

В полумраке, когда сон уже касался их век, Луцилла прижалась к плечу Инвенты и прошептала: — Мама Инвента… ты ведь не бросишь нас? Никогда-никогда?

Сердце Инвенты пропустило удар. Это слово — «мама» — ударило сильнее, чем любой болт-снаряд. В глазах защипало, и влага, которую она так долго сдерживала в допросах и битвах, наконец пролилась. Она крепко прижала детей к себе, чувствуя их мерное дыхание.

— Конечно, мои родные… — прошептала она, и её голос дрогнул от нежности. — Я никогда вас не оставлю.

И тогда она запела. Тихую, мелодичную колыбельную, ту самую, что когда-то успокаивала плачущую Аддикту в холодном дортуаре Схолы. Но теперь песня звучала иначе — в ней не было страха перед завтрашним днем. Была только любовь.

«Склони голову,
И я спою тебе колыбельную,
Как во те времена,
Когда пели «люли-люли».
Я спою, чтобы ты уснул,
Я спою тебе про завтрашний день,
Благословлю тебя с любовью
На твоём пути…»

Она заснула вместе с ними, впервые за многие годы чувствуя себя не солдатом, а человеком.

Глава 8: Уроки человечности

Когда Инвента впервые сняла доспех перед детьми, в комнате воцарилась тишина. Её тело, бледное от постоянного ношения брони, напоминало карту бесконечной войны. Грубые рубцы от когтей ксеносов, багровые следы ожогов и тонкие нити шрамов от ритуальных бичеваний в келье — на ней не было живого места.

— Инвента… что это? — Луцилла робко коснулась пальчиком старого шрама на её плече. Инвента опустилась на колени, глядя девочке прямо в глаза. — Это знаки того, что я защищаю вас, — тихо ответила она. — Каждый шрам — это удар, который не долетел до вас.

Но шрамов становилось всё больше. И однажды, когда Инвента сидела у камина, Луцилла забралась к ней на колени. Она не смотрела на лицо «мамы», она смотрела на новую, ещё воспалённую полосу на её руке. — Мама, у тебя слишком много знаков… — голос девочки дрогнул. — Если тебе так больно, прошу тебя, не делай так больше. Просто останься с нами. — Да, мы не хотим, чтобы ты страдала из-за нас! — подхватили остальные дети, обступив её.

Луцилла прижалась горячим лицом к груди Инвенты, и та почувствовала, как по коже потекли теплые, соленые капли слёз. В этот миг Инвенте впервые стало страшно. Не перед врагом, не перед смертью — она испугалась этой любви. Если она перестанет истязать себя покаяниями в монастыре или бросаться в самый огонь битвы, это заметят. Её заподозрят в мягкости, и тогда детей найдут и уничтожат. В груди возникла такая резкая, щемящая боль, что Инвента едва не вскрикнула. Это не была физическая рана — это болела её душа, осознавшая цену своего счастья.

Новый вид боя

Чтобы заглушить эту боль, Инвента решила сделать детей счастливыми здесь и сейчас. Она захотела накормить их не сухпайками, а настоящей едой. Это стало для неё личным вызовом.

Её руки, привыкшие к отдаче тяжелого болтера и весу силового меча, были слишком сильными и неповоротливыми для кухонного ножа. Она неуклюже резала овощи под тихим и добрым руководством вдовы Марты. — Легче, дочка, — шептала Цецера. — Нож — это не меч, он требует ласки, а не ярости.

Инвента училась у Цецеры тому, чего не было в Схоле — материнству. Она открывала для себя, что забота может быть тихой. Эта работа над мелкой моторикой дала неожиданный результат: в следующем бою Инвента заметила, что её пальцы чувствуют спусковой крючок как никогда чутко. Она стала стрелять с точностью скальпеля, превращая свою нежность в смертоносное мастерство.

Когда первая овощная похлебка была готова, дети ели её так, словно это был пир богов. Инвента ела вместе с ними, и в голове мелькнула щемящая мысль: «Как бы я хотела приготовить это для своих розочек… Если бы Аддикта и девочки могли посидеть здесь, с нами, одной большой семьёй…»

Игла и нить

Следом пришло шитьё. Это было ещё сложнее. Укротить крошечную иглу её натруженными пальцами казалось невозможным. Она колола пальцы в кровь, но не сдавалась, пока не сшила для каждого ребёнка по удобной, красивой рубахе.

Видя их улыбки и то, как они кружатся в новой одежде, Инвента понимала: она перерождается. Цецера стала для неё той матерью, которой у неё никогда не было, передавая знания о том, как согревать, а не только защищать.

Теперь каждый раз, уходя на службу, она уносила с собой тепло маленьких рук и запах домашнего очага. Она становилась лучшей версией себя — матерью, чей материнский инстинкт распространялся теперь на всё человечество, которое она клялась защищать.

Глава 9: Разрушенная тайна

Подозрение Аддикты росло с каждым днем. Инвента исчезала всё чаще, и её отсутствие в монастыре стало повторяться снова и снова. Аддикта не могла больше этого выносить и решила проследить за сестрой.

Встреча

Был солнечный день. На ферме царил покой: Инвента, в простом белом платье, готовила еду для детей, а затем они весело уселись за стол. Этот уютный мир был внезапно нарушен. Инвента услышала характерный металлический скрежет и гул сервоприводов — кто-то из сестер приближался.

Она знала: одеть доспех она не успеет. Но чтобы защитить детей, она готова была выйти навстречу даже в домашнем платье. На пороге она столкнулась с Аддиктой. Алая, покрытая кровью броня младшей сестры резко контрастировала с мирным обликом Инвенты.

Их взгляды встретились. Нежный, заботливый взгляд Инвенты столкнулся с растерянными, полными ужаса глазами Аддикты.

— Сестра… ты… стала еретиком? — голос Аддикты дрожал от непонимания. — Но ради чего? Что сподвигло тебя к этому, сестра?

В этот момент из дома выглянули дети. Маленькая Луцилла робко спросила: — Мама, кто это?

Аддикта замерла, эхом повторив это слово: «Мама…».

— Сестра, ради этих детей ты стала еретиком? — Аддикта едва стояла на ногах от нахлынувших чувств. — Но как же мы? Как же «Я»?

Внутри неё всё взорвалось: страх за жизнь Инвенты, жгучая обида, ревность к этим детям и гнев. Она не понимала, как её единственная опора, её смысл жизни, могла найти себе другую семью. Слезы потекли по её щекам, она боялась потерять Инвенту больше, чем самого Императора.

Мучительный жест

Инвента, видя страдания младшей, подошла и нежно коснулась её щеки теплой рукой. — Родная моя, ты знаешь, я люблю тебя, — произнесла она.

Аддикта всем сердцем хотела броситься к ней, обнять её, как в детстве, но она в ужасе отпрянула назад. Она была в тяжелой боевой броне и понимала, что в порыве чувств может просто раздавить, покалечить сестру, на которой было лишь тонкое платье. Это желание обнять и невозможность сделать это стали для неё настоящей мукой.

— Я потеряю тебя из-за них! Нет, сестра, нет! — вскрикнула она.

Аддикта, не выдержав этой боли и страха, развернулась и убежала прочь, так и не решив, что ей делать с этой правдой.

Ожидание

Инвента вернулась в дом. Прежде чем уйти, она крепко обняла детей. — Не беспокойтесь, — сказала она им с надеждой. — Я постараюсь скоро вернуться. И, возможно, в этот раз я останусь с вами навсегда.

Дети радостно закричали, предвкушая это счастье. Но вернувшись в монастырь, Инвента обнаружила пугающую тишину. Ни Аддикты, ни «розочек» нигде не было. Она хотела всё объяснить им, рассказать, что её любовь к детям не уменьшает любви к ним, но их кельи были пусты.

Её не арестовали, а значит, Аддикта не донесла. Но Инвента знала, что прямо сейчас её младшая сестра и её верные девочки мучаются от страха и непонимания. Она всем сердцем хотела найти их и успокоить, ведь они были ей так же дороги, как и те дети в доме на окраине.

Глава 10: Колыбельная пепла

Время шло, и тишина в монастыре становилась для Инвенты невыносимой. Аддикта и её «розочки» не возвращались. Сначала это казалось бегством от правды, но внезапно в сердце Инвенты вспыхнул первобытный ужас. Она осознала: Аддикта не пойдет к наставникам. Она решит проблему сама, так, как её учили — радикально и кроваво.

Потерянный рай

Инвента сорвалась с места. Она бежала к ферме, и с каждым шагом её страх перерастал в удушье. Но когда она достигла опушки, мир вокруг неё рухнул.

Земля, которая пахла хлебом и цветами, теперь была пропитана запахом бойни. Среди обломков дома она увидела своих «розочек». Они были по локоть в крови — в крови детей, которых Инвента называла своими. Маленькие тела были растерзаны с той же методичностью, с какой Орден Кровавой Розы уничтожал культистов.

Аддикта стояла в центре этого кошмара. Её алая броня слилась с цветом того, что осталось от детей. Она посмотрела на Инвенту с улыбкой облегчения, её глаза сияли безумным счастьем.

— Сестра… мы спасли тебя от ереси! — воскликнула она, искренне радуясь. — Теперь ты снова будешь с нами, как раньше. Мы не потеряем тебя. Ведь мы любим тебя… я так сильно люблю тебя!

Инвента не закричала. Внутри неё что-то оборвалось с сухим хрустом. Осталась лишь бесконечная, ледяная пустота. Она молча развернулась и ушла прочь, оставив Аддикту стоять среди руин её разрушенного сердца.

Ночь покаяния

Инвента вернулась в монастырь и заперлась в келье. Когда Аддикта и её отряд вернулись, празднуя своё «очищение», стены монастыря содрогнулись. Из кельи Инвенты донеслись жуткие, нечеловеческие крики. Она истязала себя с такой яростью, пытаясь физической болью заглушить боль внутреннюю, что её вопли были слышны далеко за пределами обители.

Розочки во главе с Аддиктой послушно ждали у себя, веря, что после этого покаяния их сестра вернется к ним прежней.

Кровавая жатва

На рассвете дверь кельи распахнулась. Инвента вышла. По её лицу текли кровавые слезы, а в глазах полыхало белое пламя решимости. В ней больше не было милосердия.

Она начала методично убивать. Все, кто попадался ей на пути в коридорах монастыря, падали под её клинком. Она резала и стреляла, и каждый удар сопровождался криком боли, который заставлял людей в округе в ужасе бежать прочь, думая, что на святыню напали демоны.

Когда она дошла до своих «розочек», те даже не защищались. Они принимали смерть из рук своей «матери» смиренно, не понимая, за что их карают. Инвента расправлялась с ними с той же жестокостью, с какой они расправились с детьми.

Последняя сестра

Последней осталась Аддикта. Когда Инвента приставила цепной меч к её горлу, младшая сестра посмотрела на неё со смиренным, любящим лицом.

— Сестра… за что? Я лишь хотела вернуть тебя… я люблю тебя, сестра.

— Я тоже люблю тебя, Аддикта, — голос Инвенты был подобен треску ломающегося льда. — Но Император забрал тебя у меня. Он лишил меня всего. Он превратил твою любовь в это… и он забрал даже тебя.

Аддикта лишь кротко улыбнулась: — Если тебе станет легче… я готова принять твою любовь.

С диким криком, в котором смешались горе и ярость, Инвента одним взмахом отсекла голову своей любимой младшей сестре.

Рождение легенды

Инвента сняла доспехи, оставшись в разорванном покаянном рубище. Она подожгла монастырь, и вскоре великое пламя охватило готические своды.

Она села в самом центре горящего храма, среди огня и пепла. В её руках была голова Аддикты. Лицо младшей сестры казалось спокойным, словно она просто уснула. Инвента нежно гладила её по окровавленным волосам, глядя в пустоту отсутствующим взглядом. И среди гула пожара зазвучал её голос — тихий, мелодичный, пугающе нежный.

Она пела ту самую колыбельную.

«Склони голову,
И я спою тебе колыбельную,
Как во те времена,
Когда пели «люли-люли».
Я спою, чтобы ты уснул,
Я спою тебе про завтрашний день,
Благословлю тебя с любовью
На твоём пути…»

Так родилась Легенда Матери Орбы. Люди, жившие в окрестностях фьефа, еще многие века обходили стороной почерневшие руины. Они рассказывали не о грешнице, а о Матери, у которой холодный и безжалостный Бог-Император отнял всё счастье до последней капли. Призрачная колыбельная, доносившаяся из пепла, стала вечным напоминанием о том, что даже самая крепкая сталь доспеха не может заменить тепло человеческой руки, и о той цене, которую платит душа в мире, где любовь объявлена слабостью.

В их рассказах Мать Орба стала символом тихой скорби по всем детям, которых забрала бесконечная война.